Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Яков Гилинский

См. ненасилие (поскольку Гилинский сторонник отказа от наказания - т.е., социального насилия - как средства борьбы с преступностью).

Обыкновенный русский фашизм

Оп.: Индекс, №24, 2006 г.

http://index.org.ru/journal/24/gil24.html

Опасность фашизма в России
останется надолго.
У. Лакер

 

Ксенофобия

Разгул нацизма-фашизма в современной России не вызывает сомнений. Проявлениям нацизма, ксенофобии (многочисленные убийства и избиения лиц "некоренной национальности" - африканцев, азиатов, "лиц кавказской национальности" - в Москве, Санкт-Петербурге, Воронеже, Краснодарском крае, далее - везде; совсем недавно - "Русский марш" 5 ноября 2005 года в Москве, выступление Макашева по телевидению в программе В. Соловьева, антисемитское "Письмо пятисот" и многое другое) посвящены статьи в газетах, радиопередачи, многочисленные дискуссии в СМИ. Появились научные и околонаучные публикации, журналистские и правозащитные исследования [1].

Вместе с тем многое остается не проясненным, "за кадром". Многие "объяснения" слишком легковесны. Вызывает многочисленные споры о "квалификации" нынешнего этапа ксенофобии в России: нацизм? фашизм? хулиганство (по версии не только многочисленных судебно-следственных решений)? Каковы причины происходящего ("кто виноват")? И, конечно же, "что делать?".

Да, это фашизм

Один из крупнейших исследователей фашизма вообще, русского в частности, Уолтер Лакер (Walter Laqueur) в авторском предисловии к своей книге "Черная сотня. Происхождение русского фашизма" (1994) говорит: "Когда я писал эту книгу, я не думал, что фашистское движение появится на российской политической арене так стремительно и будет иметь столь массовую поддержку избирателей..." И далее слова, вынесенные в эпиграф: "Опасность фашизма в России останется надолго" [2].

Напомним, что фашизм в России имеет давние исторические традиции. И это не только "Черная сотня", "Союз Михаила Архангела", погромы времен Российской империи, не только "младороссы" Александра Казем-Бека, поклонявшегося Муссолини (начало 20-х годов минувшего столетия), но и "настоящий" русский фашизм. "Русские фашистские партии существовали в 1930-е годы в Германии и Маньчжурии". Русские фашисты "публиковали "Протоколы сионских мудрецов" и читали лекции о злодеянии масонов в России <...> Они восхищались деятельностью итальянских и немецких фашистов <...> Так было положено начало Русской фашистской организации (РФО), впоследствии ставшей Русской фашистской партией (РФП), которая печатала регулярные выпуски "Наш путь" и "Нация"" [3]. "Фюрером" РФП в 1931 году стал Константин Родзаевский. Были и другие русские фашистские организации. Например, Всероссийская фашистская организация, основанная в 1933 году в... штате Коннектикут (США).

Но не в этих малоизвестных сегодня фашистских партиях прошлого суть дела. О них можно было бы и не вспоминать. Если бы не постоянно тлеющий уголек нацизма-фашизма среди населения России. А что это так - свидетельствуют и массовый антисемитизм в годы советской власти, и столь быстро растущие как грибы националистические группы и отряды типа "Памяти" Д.Васильева, "Русского национального единства" А.Баркашева, а теперь еще и "Белый патруль" Ю.Белова...

Объективности ради заметим, что ксенофобия и националистические интенции существовали и существуют не только в России. С первых шагов человечества зародились подозрительность и нелюбовь к "чужим", не "своим", нередко переходящие в открытую вражду (впрочем, это присуще всем стадным животным) [4]. Сегодня это проявляется в страшных "преступлениях ненависти" ("hate crimes"), известных большинству современных государств [5].

Социально-экономическая "почва" русского националистического "почвенничества"

Да, существует традиционный националистический (чтобы не сказать нацистский) менталитет россиян [6]. Но ведь традиции и ментальность вырастают, существуют, тлеют и вспыхивают не на пустом месте. Имеются объективные и "субъективные" факторы ксенофобии - нацизма - фашизма вообще и ультрасовременного российского в частности. Начнем с объективных предпосылок.

Объективно нетерпимость, ксенофобия, злоба, зависть есть закономерный, необходимый и неизбежный результат непомерного разрыва уровня и образа жизни сверхбогатого меньшинства ("включенных", "included") и нищего и полунищего большинства населения ("исключенных", "excluded") [7]. Этот разрыв, экономически отражаемый децильным коэффициентом и индексом Джини, все возрастает, сопровождаясь ростом убийств, самоубийств, алкоголизма и других девиаций [8]. Так, официальный фондовый (децильный) коэффициент [9] в 1990 году составлял 1:4,5, а к 1994-1999-му вырос до 1:15 (по данным экспертов, 1:25, в Москве - 1:60). Такой разрыв уровня доходов богатых и бедных - гарантия нестабильности, конфликтности общества. Самое страшное - фактическая невозможность "исключенных" "включиться" в экономическую, политическую, социальную, культурную жизнь. "За годы реформ уже сотни тысяч жителей бывшего СССР стали "отходами" трансформационного процесса, еще многие тысячи беженцев оказались в России без всяких перспектив найти работу, жилье и обрести достойный образ жизни. Для многих Россия стала "транзитным пунктом" на пути в никуда" [10]. По мнению профессора Ф. Бородкина, "свыше 50% населения России - "исключенные"" [11], то есть люди, вынужденные существовать на обочине жизни, не будучи включены в активные трудовые, социальные, политические, культурные процессы. В стране 36 миллионов, или четверть населения, бедняков, чьи доходы ниже нищенского прожиточного минимума (по данным проф. Наталии Римашевской, "Новая газета", 16-19 октября 2003 г.), и полунищенское существование влачат как минимум еще две четверти населения. А вот данные Всемирного банка, основанные на официальной российской статистике: доля населения за национальной чертой бедности в России - 30,9% [12].

Большинство "исключенных" - подростки и молодежь - без образования, без профессии, без работы, без легальных доходов, но окруженные "гламуром", иномарками, ресторанами, бутиками... Совершенно очевидно, что безнадежность существования большинства россиян не может не вызывать соответствующую реакцию, "канализируемую" властью. И здесь мы подходим к "субъективным" факторам.

Cui prodest? [13]

В 1990 году я попытался проследить систему мифов тоталитарного общества на примере СССР [14]. Основные вехи мифологизированного сознания, по-моему, таковы: "Человек создан для счастья" - "Светлое будущее" - "Светлый путь" - знающий этот путь Вождь (Фюрер)... Но: "До "светлого будущего" было что-то далековато, а настоящее - несмотря на все "небывалые успехи", мрачновато. Значит - виноваты "враги"! Кулаки и "подкулачники", правые и левые, вредители и саботажники, "враги народа" и члены семей врагов народа, крымские татары и немцы Поволжья, космополиты и "врачи-отравители", и несть им числа... Поиск "врагов народа" (то бишь "козлов отпущения") и "борьба" с ними - самая страшная страница прошлого" [15]. Не думал я в 1990 году, что прошлое станет будущим.

В политике неудачливой власти искать "врагов" и натравливать на них "народ" нет ничего нового. Это старо как мир.

Вот почему прав бывший депутат Госдумы и правозащитник Юлий Рыбаков: "Национализм сегодня стал инструментом государственной политики" [16]. И далее он поясняет свою мысль: "Безнаказанность, в условиях которой действуют националисты, наталкивает на мысль, что государство взяло на вооружение эту силу и придерживает ее на случай, если в один прекрасный момент понадобится сказать "фас". Власть предержащие (а сегодня это, если называть вещи своими именами, чекисты и чиновники) пытаются построить новую империю. Они понимают, что на этом пути их ждут сложности, а народ, который становится все беднее на фоне баснословно богатеющей элиты, будет искать виноватых. Естественно, власти не хотят, чтобы люди в один прекрасный момент показали пальцем именно на них. Поэтому нужно найти "крайних", виноватых. Как правило, на эту роль лучше всего подходят инородцы - армяне, евреи, азербайджанцы, не важно кто". И народ, увы, готов проглотить эту наживку. Так, в ответ на создаваемый Рыбаковым Санкт-Петербургский антинацистский Центр, ему звонят возмущенные жители "культурной столицы". "Спрашивают, что мы имеем против нацизма, говорят, что приезжие заполнили город, что нужно что-то с этим делать..." [17] И это мнение возмущенных граждан может быть страшнее самих фашиствующих молодчиков...

Фашизм выполняет минимум три функции в современной России.

Во-первых, служит "страшилкой" для режима перед грядущими выборами: или мы (ВВП, преемник), или - фашисты!

Во-вторых, как уже упоминалось, "инородцы" - превосходный "козел отпущения" для бездарной власти, не способной решить ни одну из социальных проблем (бедность, жилье, армия, образование, медицина, наука и т. п.).

В-третьих, фашисты - социальная база, "резерв главного командования" в борьбе с предполагаемой "оранжевой революцией", до смерти напугавшей власть.

А кроме того, существует некое "родство душ": "фашисты (нацисты) - сукины дети. Но это наши сукины дети".

Что делать?

Знание факторов, провоцирующих фашизацию страны, позволяет в принципе выстроить хорошо обоснованную систему мер противодействия фашизму. Но я не вижу сегодня реальных оснований для такого противодействия. Социально-экономический разрыв сверхбогатого меньшинства и нищенствующего большинства не сокращается. Напротив, богатые становятся богаче, бедные беднее (если не абсолютно, то относительно). Доступ молодежи к профессиональному образованию сокращается. Недовольство взрослых и подростков увеличивается. Соответственно растет ненависть, которую так легко обратить против "инородцев", за недоступностью собственной власти... Разрыв между властной "элитой" и "народом" достиг небывалых размеров. Функции фашизма для режима сохраняются полностью. А посему и нет "политической воли", без коей в современной России ничего происходить не может...

Более того, ксенофобия усиливается межконфессиональными распрями и религиозным мракобесием (РПЦ собирается внедрять в общество православную этику; школьница Маша затевает второй в истории человечества "обезьяний процесс", предъявив иск департаменту образования о необходимости обучения школьников "божественному сотворению" человека; бросается в качестве пробного камня идея введения в школах уроков православия и т. п.). Межэтнические и межконфессиональные конфликты дополняются гомофобией - преследованием гомосексуалистов. Достаточно вспомнить запрет, а затем разгон в мае 2006 года демонстрации геев в Москве. А ведь гомофобия во всех цивилизованных государствах - такое же "преступление ненависти", караемое уголовным законом и судом, как и насилие по мотивам расовой, национальной, религиозной ненависти! Идет все ускоряющийся откат (какое соблазнительное слово для коррумпированных чиновников!) от демократических свобод конца 80-х - начала 90-х.

Приложение

Хроника нападений на иностранцев - только то, что стало известным, только в Санкт-Петербурге, только в начале 2006 года.

  • 5 января - избит 25-летний гражданин Китая (стажер отдела хореографии Консерватории).
  • 11 января - избит 25-летний студент Петербургской медицинской академии из Индии.
  • 15 января - избит неизвестный из Египта.
  • 25 января - избит студент Лесотехнической академии из Камеруна.
  • 30 января - избит студент Медицинской академии из Уганды.
  • 5 февраля - убит гражданин Мали, 1967 г. р.
  • 19 февраля - избит гражданин Израиля, 23-летний студент РГПУ.
  • 24 февраля - избит абитуриент, 33-летний гражданин Кот Д'Ивуар.
  • В феврале избит 24-летний африканский студент Медицинской академии; ранены две гражданки Киргизии...
  • 2 марта - нападение на студента из Ливана.
  • 23 марта - избит 34-летний гражданин Республики Гана Стенли Джефферон Квауто.
  • 25 марта - тяжело ранена 9-летняя Лилиана Сесоко.
  • 7 апреля - убит из ружья студент Университета телекоммуникаций Лампсар Самба из Сенегала.
  • В апреле убита студентка из Китая...

Примечания

1 Верховский А., Михайловская Е., Прибыловский В. Политическая ксенофобия: Радикальные группы, представления лидеров, роль церкви. М., 1999; Лихачев В. Нацизм в России. М., 2002; Мониторинг дискриминации и национал-экстремизма в России. М., 2005; Другой - чужой - враг // Индекс / Досье на цензуру. 2005, N 22.

2 Лакер У. Черная сотня. Происхождение русского фашизма. Вашингтон, 1994. С. 5.

3 Лакер У. Там же. С. 127.

4 Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1966.

5 Combating Hate Crimes in the OSCE Region: An Overview, Legislation and National Initiatives. Warsaw, 2005; Hall N. Hate Crime. Willan Publishing, 2005; Jacobs J., Potter K. Hate Criminal Law and Identity Politics. Oxford University Press, 1998.

6 Ох, какой огонь я вызываю на себя!..

7 Подробнее см.: Гилинский Я.И. "Исключенность" как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского Юридического института Генеральной прокуратуры РФ. 2004, N 6. С. 69-77.

8 См., например: Ольков С.Г. О пользе и вреде неравенства (криминологическое исследование) // Государство и право. 2004, N 8. С. 73-78.

9 Децильный коэффициент показывает, во сколько раз доходы 10% самых богатых превышают доходы 10% самых бедных жителей страны.

10 Яницкий О.Н. Модерн и его отходы // Социологический журнал. 2004, N 1/2. С. 205.

11 Бородкин Ф. Социальные эксклюзии // Социологический журнал. 2000, N 3/4, С. 5-17.

12 Доклад о мировом развитии 2005. Как сделать инвестиционный климат благоприятным для всех. М., 2005. С. 261.

13 Кому выгодно? (лат.). Формула, позволяющая искать виновного, преступника.

14 Гилинский Я. Мифологизированное сознание и тоталитаризм // Радуга, 1990, N 9. С. 29-31. Воспроизведено в: Гилинский Я.И. Девиантность, преступность, социальный контроль. СПб., 2004. С. 43-46.

15 Гилинский Я.И. (2004) Указ. соч. С. 46.

16 Новая газета, 21-23.03.2005. С. 21.

17 Там же.

"Преступления ненависти": история, теория, реальность

Интелрос, №25, 2007. www.intelros.ru

Обозначим проблему

Словосочетание "преступление ненависти" (Hate crime) впервые появилось в 1985 году: Джон Конирс, Барбара Кенели и Марио Бьяджи опубликовали "Hate Crime Statistics Act". В 1989 году была издана статья Джона Лео "Hate politics". Интересно, что одна из первых работ (1991) была посвящена насилию в отношении геев и лесбиянок. В начале 90-х годов минувшего столетия термин "Hate crime" приобрел легалистский (правовой) характер, включая законодательные акты1. Криминализации подверглось, прежде всего, насилие по мотивам расизма, антисемитизма, а также гомофобии -- враждебного отношения к гомосексуалистам. Так, в США к группам, совершающим преступления ненависти, были отнесены неонацисты, скинхеды и ку-клус-клан. Прошло немного времени, и стал нарастать вал литературы, посвященной проблеме преступлений, совершаемых по мотивам национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды и на почве гомофобии2. Монографическим отечественным исследованием преступлений ненависти, насколько мне известно, является пока только диссертация К.Н. Бабиченко3.

В действительности преступления по мотивам расовой, национальной, религиозной ненависти или вражды -- "преступления ненависти" -- были всегда. Достаточно вспомнить многочисленные религиозные войны, крестовые походы, межнациональные и межэтнические конфликты, погромы и преследования на почве антисемитизма.

Вообще, с первых шагов человечества зародились подозрительность и нелюбовь к "чужим", не "своим", нередко переходящая в открытую вражду (впрочем, это присуще всем стадным животным)4. Чужих следовало опасаться, убийство чужака в первобытном обществе (только ли?) не считалось преступлением. Вспомним поведение современных детей и подростков. Ребенок, только научившись опознавать родных -- маму, папу, бабушку, дедушку, -- может заплакать при появлении "чужого", незнакомого. Дети постарше, видя на экране телевизора сражение, спрашивают взрослых: это наши? Белые? Красные? Фашисты?

Однако со второй половины минувшего ХХ столетия такого рода преступления приобрели характер острой социальной проблемы. Тому есть как минимум два объяснения. Во-первых, по мере развития цивилизации, либерализации и гуманизации межчеловеческих отношений население развитых стран стало особенно болезненно воспринимать любые проявления ксенофобии и преследования на почве национальной, расовой, религиозной вражды, а также по мотивам гомофобии, неприязни к каким бы то ни было категориям населения (нищим, бездомным, инвалидам, проституткам и т. п.). Высмеиваемая подчас "политкорректность" людей западной цивилизации, недопустимость "обзывать" кого бы то ни было алкоголиком (лучше сказать: "У Джона проблема с алкоголем"), наркоманом ("У Кэтрин проблема с наркотиками"), преступником ("У Смита проблема с законом") в действительности есть проявление подлинно человеческой толерантности, достойной уважения.

Во-вторых, одним из негативных последствий глобализации является усиление ксенофобии во всем мире. Глобализация ускорила миграцию, смешение рас, этносов и культур, религий и обычаев. Это в свою очередь приводит к взаимному непониманию, раздражению по поводу "их" нравов, обычаев, привычек, стиля жизни и т. п. Не миновала чаша сия и Россию. Между тем ксенофобия, нетерпимость во всех ее проявлениях служит серьезной угрозой существованию и отдельных обществ, и человечества в целом5.

О реальной опасности правонарушений на почве ксенофобии свидетельствует и тот факт, что их число резко возрастает даже в традиционно демократических и толерантных странах. Так, по данным, приводимым Холлом в ранее упомянутой книге, количество зарегистрированных полицией "расовых инцидентов" (не только преступлений) увеличилось с 1996/97 по 2002/03 годы по регионам (графствам) Великобритании: Дорсет -- с 67 до 260, Хамберсайд -- с 55 до 350, Уилтшир -- с 35 до 332. Справедливости ради следует заметить, что в ряде графств число таких преступлений сократилось. В Лондоне инцидентов на расовой почве было зарегистрировано в 1996/97 г. -- 5621, их количество возросло до 23 346 в 1999/2000 годах, но затем снизилось до 15 453 в 2002/03 годах. Столь большое количество проявлений ксенофобии объясняется, помимо прочего, их полной регистрацией (минимум латентности, скрытости). Но общий итог -- тревожный.

Да, на "животном" уровне ксенофобия и вытекающие из нее "преступления ненависти" имеют "естественные" корни. Но человечество все же несколько отличается от других биологических видов (вопрос только -- в лучшую ли сторону...). И одно из свойств цивилизованного общества -- преодоление, самоподавление нетерпимости к иным, развитие толерантности, терпимости.

Основные понятия

"Преступления ненависти", прежде всего, суть социальный конструкт (как и преступность, наркотизм, проституция и иные социальные феномены, не имеющие онтологических оснований и "естественных" границ)6. Преступления ненависти как социальный и правовой конструкт не существуют как таковые в природе, sui generis, per se. Это "обычное" насилие, но совершаемое в силу определенных, перечисленных в законе мотивов.

Далее, что отчасти вытекает из вышесказанного, это понятие еще не устоявшееся, по-разному понимаемое различными законодателями и учеными.

Дж. Джейкоб и К. Поттер в вышеназванной книге подчеркивают, что преступления ненависти -- прежде всего преступления, порождаемые предубеждением, предрассудком ( bias, prejudice) по отношению к лицам другой расы, нации, цвета кожи, религии, сексуальной ориентации и т. п. Это преступления, мотивированные предубеждением. По Джейкобу и Поттер, ""Hate crime" есть социальный конструкт. Это новый термин, непривычный, несамоочевидный (self-defining). Придуманный в конце 80-х для выражения криминальных деяний, мотивированных предубеждением, сфокусированный скорее на психологии преступлений, чем на криминальных действиях"7.

Н. Холл также относит преступления ненависти к социальным конструктам. Он отмечает трудность всех определений преступности вообще и преступлений ненависти в частности. В своей монографии Холл приводит многочисленные определения "hate crime" (P. Gerstenfeld, K. Craig, L. Wolfe, L. Copeland, C. Sheffield, B. Perry и др., а также ряд нормативных определений)8. Холл подробно останавливается и на анализе всех "составляющих" исследуемого понятия и его определений: "ненависть", "предубеждение", "предрассудок", "дискриминация" и др.

Приведем некоторые из рассматриваемых Холлом определений. "Простейшее определение преступления ненависти: криминальный поступок, который мотивирован, по крайней мере, групповой принадлежностью жертвы"; "насилие, направленное в отношении групп людей, которые в целом не одобряются большинством общества, которые испытывают дискриминацию в различных сферах деятельности"; "преступление ненависти включает акты насилия и устрашения, обычно направленные в отношении уже стигматизированных и маргинализированных групп".

В российском уголовном праве мы встречаемся с такими составами преступлений, как насильственные преступления (убийства, причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью), совершенные "по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды" (ст. ст. 105 ч. 2 п. "л", 111 ч. 2 п. "е", 112 ч. 2 п. "е", 117 ч. 2 п. "з" УК РФ); "действия, направленные на возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды, унижение национального достоинства, а равно пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, национальной или расовой принадлежности" (ст. 282 УК РФ). Отягчающим обстоятельством этого преступления признается совершение его с применением насилия или с угрозой его применения, лицом с использованием служебного положения, а также совершенные организованной группой (ч. 2 ст. 282 УК).

Кроме того, согласно п. "е" ст. 63 УК к отягчающим наказание обстоятельствам относится совершение преступления "по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды"; ст. 136 УК предусматривает уголовную ответственность, в частности за "нарушение равенства прав и свобод человека и гражданина в зависимости от... расы, национальности,... отношения к религии"; в ч. 2 п. "б" ст. 244 ("Надругательство над телами умерших и местами их захоронения") рассматриваются в качестве квалифицирующего признака действия "по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды"; ст. 282-1 устанавливает ответственность за организацию экстремистского сообщества, в том числе "по мотивам... расовой, национальной или религиозной ненависти".

Международная судебная практика, включая практику Европейского суда по правам человека, в связи с дискриминацией по признаку расы и национальной принадлежности представлена в недавно опубликованном сборнике статей9.

Классификация преступлений ненависти

В зависимости от уголовно-правового закона и доктринальных суждений различаются виды преступлений ненависти: по мотивам расовой, национальной, этнической неприязни или вражды; по мотивам религиозной неприязни или вражды; в отношении сексуальных и иных меньшинств.

На последнем из названных видов -- гомофобии -- остановлюсь несколько подробнее, поскольку, как ни странно, это приобретает принципиальное значение и актуальность для современной России.

Распространенность однополой любви известна издревле. Гомосексуализм как мужской, так и женский существовал у первобытных народов Африки, Азии, Америки. Гомосексуальные отношения были распространены в древней Индии, Египте, Вавилоне, а также в Древней Греции и Риме. Более того, гомосексуализм распространен и в животном мире (владельцам собак-кобелей это хорошоизвестно).

По данным различных исследователей, в современном мире устойчивую гомосексуальную направленность имеют в среднем 1--6% мужчин и 1--4% женщин. Эти цифры -- "нижний предел", так как общее число мужчин и женщин, имевших гомосексуальный контакт хотя бы раз в жизни, доходит, по мнению Кинси, до 48% мужчин и 19% женщин 10 (27% по данным К. Дэвиса).

Даже если исходить из минимальных показателей 1--4%, в России должно быть не менее 1,5--4,5 млн человек устойчивой гомосексуальной ориентации. Из всех видов девиантности истинный или врожденный гомосексуализм, по-видимому, наиболее "биологичен" (а следовательно, и нормален) по своей природе. Высказываются обоснованные сомнения в том, можно ли гомосексуализм относить к социальным отклонениям. Вообще, сексуальное поведение и его направленность формируется под воздействием многих биологических, психологических, социальных факторов. Гендерная идентификация индивида вовсе не столь очевидна и безусловна, как это представляется обыденному сознанию. Не случайно различают пол генетический, или хромосомный (хромосомы ХХ у самок и XY у самцов), гормональный (обусловливаемый мужскими или женскими половыми гормонами), генитальный и основанный на нем гражданский (иначе -- паспортный или акушерский), и, наконец, "субъективный" пол как гендерная аутоидентификация. Наглядной иллюстрацией сложности гендерной идентификации служит гермафродитизм -- врожденная двойственность репродуктивных органов, когда пол индивида нельзя однозначно определить ни как мужской, ни как женский. В случаях же транссексуализма лицо не только ощущает свою принадлежность к противоположному полу, но и упорно стремится к соответствующему изменению, в том числе хирургическим путем. Направленность сексуального влечения может быть не только гетеро- или гомосексуальной, но и бисексуальной (влечение к лицам обоего пола). Возможно одновременное наличие женских и мужских свойств, в том числе психологических, у одного индивида (андрогиния или бисексуальность в широком смысле слова).

Очевидно, и гомосексуализм, и бисексуализм нормальны в том смысле, что представляют собой результат некоего разброса, поливариантности сексуального влечения, сформировавшегося в процессе эволюции человеческого рода. Если бы все иные формы сексуального поведения, кроме гетеросексуального, были абсолютно патологичны, они бы давно элиминировались в результате естественного отбора. О "нормальности" гомосексуализма свидетельствует его относительно постоянный удельный вес в популяции.

Я вынужден столь подробно остановиться на проблеме гомосексуализма, поскольку последние события с запретом, а затем жестоким разгоном демонстрации геев в Москве (май 2006 года) лишний раз свидетельствуют о нашей дремучести, нетерпимости, ксенофобии. Между тем в развитых странах -- Великобритании, Германии, США и др. -- гомофобия (явно выраженное отрицательное отношение к гомосексуалистам) расценивается как тяжкое преступление наряду с преступлениями, совершенными по мотивам расовой, национальной, религиозной ненависти. Так что преследование гомосексуалистов в мае 2006 года в Москве есть уголовное преступление, с точки зрения цивилизованных стран.

Следует, очевидно, отграничивать преступления ненависти от еще одного вида преступлений, почти не артикулируемого в отечественной литературе, -- " стокерства" или " сталкерства" ( stalkers -- упорные преследователи, "охотники")11. Речь идет о людях, преследующих кого-либо. Потенциальными и реальными жертвами стокеров (для россиян привычнее "сталкеры" благодаря роману братьев Стругацких и фильму А. Тарковского) могут быть некогда близкие люди (бывшая жена, бывший муж, дети, родители, бывшие друзья и т. п.), сослуживцы, коллеги по профессии, соученики. Нередко "стокерство" -- результат психических отклонений (сутяжничество, сексуальные перверсии), но может быть и следствием ревности, зависти, мести или иной непримиримости.

Существенное отличие "стокерства" от "преступлений ненависти" состоит в том, что, во-первых, стокеры преследуют какое-либо конкретное лицо (персонально), а не неопределенный круг лиц, принадлежащих к ненавистной группе ("черные", "косоглазые", "гомики" и т. п.). Во-вторых, стокер преследует и может учинить насилие над преследуемым по личным мотивам, вытекающим из личных неприязненных отношений (зависть, ревность, месть и т. п.).

Hate crimes в современной России

Последние годы отмечены небывалым ростом преступлений ненависти в России. Газеты, специальные издания, милицейские сводки практически ежедневно сообщают о случаях нападения, избиения, убийств фактически по мотивам расовой, национальной ненависти, реже -- религиозной, которую не всегда возможно отделить от национальной (нападение в московской синагоге, в ряде мечетей, осквернение еврейских и мусульманских кладбищ и т. п.). Правда, в большинстве случаев действия виновных, если их удается найти, квалифицируются как хулиганство, убийство, не связанные с ксенофобской мотивацией. Поэтому, например, по ст. 105 ч. 2 п. "л" УК РФ (убийство, совершенное по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды либо кровной мести) было зарегистрировано всего 9 преступлений в 2001 году, 10 -- в 2002-м, 11 -- в 2003-м, 10 -- в 2004-м.12 В то же время СМИ и специальная литература называет сотни преступлений ненависти, совершаемых в стране за год13.

Только в Санкт-Петербурге -- "культурной столице", по собираемым нами данным, преступления ненависти совершаются почти еженедельно. Это потрясшие убийства вьетнамского студента, таджикской девочки, а также зверские избиения пакистанского, израильского, корейских студентов, граждан Камеруна и Китая в январе-феврале 2005 года. В марте 2005 года пятнадцать иностранных студентов покинули Санкт-Петербург, поскольку правительство города ничего не делает для обеспечения безопасности иностранных студентов. Питерскими нацистами были избиты и убиты дети из цыганского табора около Дачного. Летом 2004 года в Петербурге был убит ученый и антифашист Николай Гиренко, выступавший экспертом по делам наших патриотов-фашистов. А ныне "патриоты" прямо угрожают другим "врагам русского народа", которые должны разделить судьбу Н. Гиренко14.

Только в первом квартале 2006 года в Петербурге было совершено не меньше 12 нападений на иностранцев -- граждан Китая, Индии, Камеруна, Египта, Уганды, Мали, Ливана, Ганы, Кот Д’Ивуара, Киргизии. Соответственно делается вывод: "Питер уверенно держит первое место по количеству убийств, совершенных на национальной почве"15. Впрочем, от Петербурга не слишком отстает Москва, а также Воронеж, Краснодарский край и другие регионы России.

Характерно, что суды присяжных либо оправдывают обвиняемых в "преступлениях ненависти" либо, как минимум, не признают мотив национальной или расовой ненависти совершенных преступлений против "инородцев". Конечно, одной из причин столь мягких решений присяжных могут служить недостатки расследования. Но систематичность оправдательных вердиктов присяжных по "преступлениям ненависти" отражает, с моей точки зрения, тот простой факт, что, по данным социологических опросов, 60--65% населения поддерживают националистический лозунг "Россия для русских", а присяжные как раз и представляют интересы большинства!..

"Кто виноват?"

Я уже имел возможность высказаться по этому поводу на страницах "Индекса"16. Кратко повторюсь. Объективно нетерпимость, ксенофобия, злоба, зависть, а, следовательно, и преступления ненависти -- есть закономерный, необходимый и неизбежный результат непомерного разрыва уровня и образа жизни сверхбогатого меньшинства ("включенных", " included") и нищего и полунищего большинства населения ("исключенных", " excluded")17. Этот разрыв, экономически отражаемый децильным коэффициентом и индексом Джини, все возрастает, сопровождаясь ростом убийств, самоубийств, алкоголизма и других девиаций18. По данным Всемирного банка, основанным на официальной российской статистике, доля населения за национальной чертой бедности в России -- 30,9%19. Индекс Джини, показывающий степень неравенства в распределении доходов населения, к началу текущего столетия был в России 0,456, тогда как в Австрии -- 0,309, в Германии -- 0,283, в Бельгии -- 0,250, в Японии -- 0, 249. Близкие же российскому были показатели в Боливии (0,447), Иране (0,430), Камеруне (0,446), Уругвае (0,446)... Не удивительно, что за десятилетие 1990--1999 годов, исследованное С. Ольковым в вышеназванной статье, в год с максимальным индексом Джини (1994 -- 0,409) в России было зарегистрировано наибольшее количество убийств -- 32,3 тыс, а в год с минимальным индексом Джини (1990 -- 0,218) -- наименьшее их количество -- 15,6 тыс. К аналогичным результатам по данным за 25 лет (1985--2004) приходит И.С. Скифский в своем диссертационном исследовании20.

Большинство "исключенных", подростки и молодежь -- без образования, без профессии, без работы, без легальных доходов, но окруженные "гламуром", иномарками, ресторанами, бутиками... Совершенно очевидно, что безнадежность существования большинства россиян не может не вызывать соответствующую реакцию. Остается только найти "козлов отпущения".

К этому следует добавить такой объективный фактор, как приток иммигрантов, которым не так просто адаптироваться в новой среде, а "среда" не хочет адаптироваться к приезжим. Возникает взаимное недоверие и часто -- неприязнь. Среди "коренного населения" начинают циркулировать идеи повышенной "криминальности" приезжих. Однако, во-первых, эти слухи сильно преувеличены. Так, например, в 2003 году среди всех лиц, совершивших преступления, удельный вес иностранных граждан и лиц без гражданства составил всего 2,7%, в том числе гражданами государств СНГ -- 2,5%21. Для сравнения отметим, что в Германии в 2004 году доля преступлений, совершенных иностранными гражданами, достигла 22,9% (из них 3,2% -- граждане Российской Федерации)22, однако преступления ненависти там минимальны. Во-вторых, повышенная "криминальность", если она имеет место, зависит не от расовой (этнической) принадлежности, а от того, что лица одной культуры оказались перенесенными по разным причинам в другую культуру. Мигранты, независимо от этнической принадлежности, всегда хуже адаптированы к условиям жизни "коренного населения"; мигрируют чаще всего не от хорошей жизни; мигрируют или отправляются "на заработок" в другие страны и регионы наиболее активные -- молодые мужчины, чья "повышенная" криминальность известна.

Культурологические проблемы, конечно, существуют -- и это касается не только России, но и большинства западных стран, которые затронула массовая миграция. Но только там к этому относятся совершенно иначе. Несколько лет назад я был в тихом, спокойном швейцарском Цюрихе. Вечер, часов девять -- швейцарские буржуа к этому времени уже ложатся спать, во всяком случае сидят по домам. Я гулял по берегу Цюрихского озера и вдруг услышал какой-то шум, крики, громкую музыку. На улице появилась группа негров. Они не хулиганили -- они развлекались так, как предполагает их культура:пили пиво, громко пели и разговаривали, танцевали... Но ведь и к поведению российских граждан за рубежом не так легко привыкнуть "коренному населению"... Во Фрайбурге (Германия) и на берегу океана под Оклендом (Новая Зеландия) мне приходилось наблюдать "буйное", с точки зрения местного населения, поведение наших сограждан.

Перейдем к " субъективным" факторам.

В политике неудачливой власти искать "врагов" и натравливать на них "народ" нет ничего нового. Это старо как мир. Сегодняшние популистские заявления политиков, "вбрасывание" президентом термина "коренное население", законопроекты о "процентной норме" (17--20% мигрантов в регионе), о запрете мигрантам заниматься некоторыми видами деятельности (торговля) и т. п. не могут не подогревать ксенофобские, националистические настроения, от которых один шаг до преступлений ненависти.

"Что делать?"

Существует гора литературы и нормативных актов по проблеме предупреждения преступлений вообще, насильственных в частности. Однако это слишком серьезная и трудная задача, чтобы назвать перечень "мероприятий", способных сократить количество и уровень "преступлений ненависти".

Есть, пожалуй, два основных направления их превенции, вытекающих из знания факторов, обусловливающих распространенность преступлений ненависти. Первое направление -- оптимизация социально-экономических условий существования большинства населения. Речь идет не только о повышении жизненного уровня малообеспеченного, нищего и полунищего населения, но и о доступности всех видов профессионального образования, включая высшее, обеспечении условий вертикальной мобильности (что вряд ли осуществимо при "вертикали власти", кастовости правящей "элиты"), доступности и эффективности медицинской помощи и т. п.

Второе направление -- постоянное, на всех уровнях и всеми институтами (семьей, образовательными учреждениями, СМИ и др.) воспитание толерантности ко всем "иным", "другим" -- по культуре, расе, языку, религии, образу жизни. В условиях привычного для России тоталитарного сознания большинства населения особенную роль приобретает слово и дело главы государства. Он обязан каждым выступлением, каждой законодательной инициативой, каждым поступком демонстрировать толерантность к инакомыслию, инакодействию, призывая к этому население и осуждая какие бы то ни было проявления ксенофобии.

Вместо поисков в России "национальной идеи" следует обратиться к так называемым "общечеловеческим ценностям", хорошо известным цивилизованному миру. Это либеральные, демократические ценности. И наиболее актуальные из них сегодня:

ненасилие (ибо без него -- гибель как индивидуальная, так и в конечном итоге человечества как рода);

толерантность, терпимость -- политическая, расовая, этническая, конфессиональная, идеологическая (ибо без нее невозможно ненасилие);

интернационализм или космополитизм (ибо без него -- нетерпимость).

Насколько воспитанная с детства толерантность помогает в экстремальной обстановке, свидетельствуют осенние 2005 года события во Франции. Неделями в Париже и в ряде других городов "инородцы" -- жители окраин -- громили автомобили, магазины центральных районов. И -- ни капли пролитой крови! Ни полицией, ни белым населением французских городов! Страшно подумать, что в аналогичной ситуации было бы в современной России...

Конечно, каждое из названных (и неназванных в этой статье, например, индивидуальная работа с "группами риска", жесткое правовое реагирование на все проявления ксенофобии и др.) направлений превенции преступлений ненависти нуждается в проработке, программировании и, конечно же, реализации.

Увы, реальная практика властных структур, играющих на низменных инстинктах населения, не внушает мне оптимизма. Не хотелось бы служить Кассандрой, но предвижу дальнейший резкий рост ксенофобии в России и возникающих на этой почве преступлений ненависти.

Примечания

1 Jacobs J., Potter K. Hate Crimes. Criminal Law and Identity Politics. Oxford University Press, 1998, p. 4.

2 Combating Hate Crimes in the OSCE Region: An Overview of Statistics, Legislation, and National Initiatives, Warsaw, 2005; Hall N. Hate Crime. Willan Publishing, 2005; Jacob, J., Potter K. Ibid.; Levin J., McDevitt J. Hate Crimes: The Rising Tide of Bigotry and Bloodshed. NY-L., Plenum Press, 1993; Ramberg I. Islamophobia and its consequence on Young People. Budapest, 2004.

3 Бабиченко К.Н. Дискриминация и преступления на почве ненависти: квалификация и предупреждение. Дисс. канд. юрид. наук. СПб., 2005.

4 Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1966.

5 См.: Гилинский Я.И. Толерантность в России: возможность и невозможность. / Актуальные аспекты проблемы толерантности в современном мире. СПб., 2004. С. 53--58.

6 Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995; Гилинский Я.И. Криминология: Теория, история, эмпирическая реальность, социальный контроль. СПб., 2002. С. 30--33; Он же. Девиантология: Социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других "отклонений". СПб., 2004. С. 24--28; Ясавеев И.Г. Конструирование социальных проблем средствами массовой коммуникации. Казань, 2004.

7 Jacobs, J., Potter, K. Ibid., p. 27. Здесь и далее, если не оговорено иное, перевод автора (Я.Г.).

8 Hall N. Ibid., pp. 1--9.

9 Дискриминация по признаку расы и национальной принадлежности: Судебная практика и методология доказывания / ред. А.К. Соболева. М., 2005.

10 Kinsey A., Pomeroy W., Martin C. Sexual Behavior in the Human Male. Philadelphia, PA: W.B. Saunders, 1948; Kinsey A., Pomeroy W., Martin C., Gebhard P. Sexual Behavior in the Human Female. Philadelphia, PA: W.B. Saunders, 1953.

11 Mullen P., Pathé M., Purcell R. Stalkers and their Victims. Cambridge University Press, 2000; Stalking in Sweden: Prevalence and Prevention. Stockholm, 2006.

12 Бабиченко К.Н. Указ. соч. С. 128.

13 Верховский А., Михайловская Е., Прибыловский В. Политическая ксенофобия: Радикальные группы, представления лидеров, роль церкви. М., 1999; Другой -- чужой -- враг // Индекс. Досье на цензуру. 2005. N22; Лихачев В. Нацизм в России. М., 2002; Мониторинг дискриминации и национал-экстремизма в России. М., 2005; Пределы толерантности в современном обществе. СПб., 2003; Актуальные аспекты проблемы толерантности в современном мире. СПб., 2004.

14 "Новая газета", 4--6.04.2005, с.22.

15 "Новая газета", 21--23.03.2005, с. 21.

16 Гилинский Я. Обыкновенный русский фашизм // Индекс: Досье на цензуру, 2006, N24. С. 156-161.

17 Подробнее см.: Гилинский Я.И. "Исключенность" как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского Юридического института Генеральной прокуратуры РФ, 2004. N 6. С. 69--77.

18 См., например: Ольков С.Г. О пользе и вреде неравенства (криминологическое исследование) // Государство и право. 2004. N 8. С. 73--78.

19 Доклад о мировом развитии 2005. Как сделать инвестиционный климат благоприятным для всех. М., 2005. С. 261.

20 Скифский И.С. Объяснение и прогнозирование насильственной преступности в Российской Федерации. Дисс. канд. юрид. наук. Спб., 2006.

21 Состояние преступности в России за 2003 г. М., 2004. С. 19.

22 Polizeiliche Kriminalstatistik Bundesrepublik Deutschland. Berichtsjahr 2004. Bundeskriminalamt Wiesbaden, 2005. SS.109, 116.

ПРИЗОНИЗАЦИЯ ПО-РОССИЙСКИ

Человечество во все времена пыталось воздействовать на носителей девиантного (отклоняющегося от принятых в данном обществе норм) поведения (преступников, пьяниц, наркоманов, мошенников, а то и «ведьм») с целью их наказать, «перевоспитать» или уничтожить. За многие века были перепробованы все возможные средства «воздействия», включая пытки, одиночное заключение, каторгу, квалифицированные виды смертной казни — распятие, четвертование, колесование, сожжение заживо, замуровывание живьем, забивание камнями насмерть, заливание расплавленного металла в горло и т. п. Но преступность и иные виды девиантного поведения постоянно воспроизводились, сохранялись, подчас лишь возрастая в количестве и«зловредности» (достаточно вспомнить современный терроризм). И это неудивительно, ибо все нефункциональные, неадаптивные формы человеческой жизнедеятельности давно элиминированы (прекратили свое существование) в процессе эволюции. А то, что сохранилось, — адаптивно, функционально, а потому — вспоминая Гегеля — и «разумно» (т. е. имеет основания, причины существования).

Со второй половины минувшего ХХ века в большинстве цивилизованных стран наконец-то осознается «кризис наказания», кризис уголовной политики и уголовной юстиции, кризис полицейского контроля.

«Кризис наказания» проявляется, во-первых, в том, что после Второй мировой войны во всем мире наблюдается рост зарегистрированной преступности, несмотря на все усилия полиции и уголовной юстиции. Во-вторых, человечество перепробовало все возможные виды уголовной репрессии без видимых результатов (неэффективность общей превенции). В-третьих, как показал в 1974 году норвежский криминолог Т. Матисен, уровень рецидива относительно стабилен для каждой конкретной страны и не снижается, что свидетельствует о неэффективности специальной превенции. Кстати говоря, и в России уровень рецидива удивительно стабилен: в течение 1875–1883 годов — 15–19 процентов, 1884–1912 годов—16–22 процента, 1988–2001 годов — 22–34 процента. Рост в два раза более чем за100 лет, с одной стороны, не столь уж и значителен (за это время успели смениться три социально-экономических строя!), с другой — свидетельствует лишь о не эффективности предпринимаемых обществом и уголовной юстицией усилий. В-четвертых, по мнению психологов, длительное (свыше пяти-шести лет) нахождение в местах лишения свободы приводит к необратимым изменениям психики человека. Впрочем, о губительном (а отнюдь не «исправительном» и «перевоспитательном») влиянии лишения свободы на психику и нравственность заключенных известно давно. Об этом подробно писал еще в 1930 году профессор уголовного права М. Н. Гернет в книге «В тюрьме: Очерки тюремной психологии». Тюрьма служит школой криминальной профессионализации, а не местом исправления.

Осознание неэффективности традиционных средств контроля над преступностью, более того — негативных последствий такого распространенного вида наказания, как лишение свободы, приводит к поискам альтернативных решений как стратегического, так и тактического характера.

Во-первых, при полном отказе от смертной казни в цивилизованном обществе (по этому критерию США — не очень цивилизованное государство, да простят меня мои американские друзья и коллеги) лишение свободы становится «высшей мерой наказания», применять которую надлежит лишь в крайних случаях, в основном при совершении насильственных преступлений и только в отношении взрослых (совершеннолетних) преступников. Так, в Германии в середине90-х годов доля приговоренных к реальному (безусловному) лишению свободы составила лишь 11,5 процента от общего числа осужденных, тогда как к штрафу приговорили 83,4 процента. В Японии в течение 1978–1982 годов к лишению свободы приговаривались лишь 3,5 процента осужденных, к штрафу же — свыше 95 процентов. Это вполне продуманная политика, ибо «в результате этого не происходит стигматизация лиц, совершивших преступные деяния, как преступников. Смягчаются сложности ресоциализации преступников после их чрезмерной изоляции от общества и таким образом вносится значительный вклад в предупреждение рецидива»[1].

Расширяется применение иных — альтернативных лишению свободы — мер наказания (ограничение свободы, в том числе с применением электронного слежения; общественные работы и др.).

Во-вторых, в странах Западной Европы, Австралии, Канаде, Японии преобладает краткосрочное лишение свободы. Во всяком случае — до двух-трех лет, т.е. до наступления необратимых изменений психики. Так, в середи-
не 90-х годов в Германии осуждались на срок до шести месяцев 21 процент всех приговоренных к лишению свободы, на срок от шести до двенадцати месяцев— еще 26 процентов (т.е. всего на срок до одного года — около половины всех приговоренных к тюремному заключению). К сроку от одного года до двух лет были приговорены 38,5 процента осужденных. Таким образом, вотношении85,5 процента всех приговоренных к лишению свободы срок наказания не превышал двух лет. На срок от двух до пяти лет были осуждены13,3 процента, и только 1,2 процента — более чем на пять лет[2]. В Японии в1994 году на срок до одного года были осуждены 26,5 процента всех лиц, приговоренных к лишению свободы, от одного года до трех лет — 68,8процента, а свыше пяти лет — 1,3 процента[3].

В России же в 1996 году срок до одного года получили 16,1 процента всех приговоренных к лишению свободы, от одного года до двух лет — 23,1 процента (т.е.всего до двух лет — 39,2 процента), от двух до пяти лет — 47,1 процента и свыше пяти лет — 13,7 процента (в 10 раз больше, чем в вышеназванных государствах)[4]. При этом за тяжкие насильственные преступления (убийство, причинение тяжкого вреда здоровью, изнасилование) в России приговариваются к лишению свободы всего 1,3–1,8 процента всех осужденных.

В-третьих, поскольку сохранность или же деградация личности существенно зависят от условий отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях, постольку в современных цивилизованных государствах поддерживается по возможности достойный уровень существования заключенных (нормальные питание, санитарно-гигиенические и «жилищные» условия, медицинское обслуживание, возможность работать, заниматься спортом, встречаться с родными и близкими), устанавливается режим, не унижающий их человеческое достоинство, а также существует система пробаций (испытаний), позволяющая строго дифференцировать условия отбывания наказания в зависимости от его срока, поведения заключенного и т. п.

Об ужасных условиях содержания подследственных в российских следственных изоляторах (СИЗО) и заключенных в колониях и тюрьмах написано более чем достаточно. От себя хотел бы только заметить, что чем больше людей мы «сажаем», чем бесчеловечнее условия отбывания наказания, тем больше озлобленных, с нарушенной психикой, приобретших или повысивших свой криминальный профессионализм людей получаем «на выходе». В мире поняли, что именно общество прежде всего заинтересовано в гуманной юстиции и пенитенциарной системе.

Направляя в тюрьмы все больше и больше людей, мы ведь рано или поздно получаем их «назад» — с «их» нравами, языком, образом жизни. Но тогда и собществом, со всеми нами происходит то, что зарубежная криминология давно окрестила «призонизацией» («отюрьмовлением», от англ. prison — тюрьма) повседневного быта, культуры, языка. Мы это ежедневно наблюдаем в транспорте, на улицах, слышим с экранов телевизоров… К сожалению, это старая российская беда. Тюрьма давно вошла в наш быт, нашу культуру своей «блатной» частью. Достаточно вспомнить тюремный фольклор (от Кудеяра-разбойника и «Бродяги» до «Мурки» и «Гоп-со-смыком»), прекрасные «приблатненные» стихи С. Есенина, В. Высоцкого и А. Галича (не случайно его «Облака» дали название современной радиопередаче для заключенных). А уж жаргон наших политиков… Добавим к этому, что пенитенциарные учреждения наряду с безработицей, бездомностью, незанятостью подростков и молодежи множат ряды «исключенных» (exclusive) — основной социальный резерв преступности, пьянства, наркотизма, проституции, самоубийств[5].

Приведем некоторые цифры, доказывающие, как велика численность российского тюремного контингента. Правда, при этом мы столкнемся с рядом трудностей. Более или менее упорядоченные официальные статистические данные имеются по СССР (1936–1991 годы; табл. 1)[6]. Сведения по России нам известны за 1989–2001 годы (табл. 2), но они взяты из различных источников[7] ина разные моменты времени (на 1 января, на 31 декабря, а то и на середину года). Ясно, что эти данные разнятся между собой, а потому в табл. 2 во многих случаях мы приводим не точный показатель, а диапазон.

Таблица 1

Динамика численности заключенных в СССР (1936–1991)

Год
Общее число
заключенных
Число заключенных на 100 тысяч жителей
1936
1 296 494
780,3
1937
1 196 369
713,4
1938
1 881 570
1 111,4
1939
2 024 946
1 187,2
1940
1 846 270
951,3
1941
2 400 422
1 500,3
1942
2 045 575
1 278,5
1943
1 721 716
1 076,1
1944
1 331 115
831,9
1945
1 736 187
847,3
1946
1 355 739
795,6
1947
1 996 641
1 166,3
1948
2 449 626
1 416,0
1949
2 587 732
1 476,5
1950
2 760 095
1 545,9
1951
2 705 439
1 489,7
1952
2 683 193
1 452,1
1953
2 650 747
1 409,9
1954
1 482 297
776,0
1955
1 190 811
612,5
1956
945 098
477,5
1957
966 260
479,7
1958
863 848
421,6
1959
1 045 841
500,9
1960
658 622
310,2
1961
686 239
317,5
1962
983 132
447,2
1963
1 052 806
471,7
1964
996 534
440,2
1965
869 945
379,4
1966
861 898
371,8
1967
1 066 341
454,9
1968
1 011 725
427,5
1969
1 015 719
421,1
1970
1 146 882
474,5
1971
1 151 007
471,9
1972
1 169 878
475,0
1973
1 211 511
487,3
1974
1 241 952
495,0
1975
1 266 366
500,0
1976
1 253 231
490,3
1977
1 330 035
515,9
1978
1 247 378
479,7
1979
1 346 658
513,1
1980
1 467 885
555,0
1981
1 539 128
577,3
1982
1 678 623
622,4
1983
1 855 498
685,0
1984
1 969 364
720,1
1985
2 061 026
746,9
1986
2 356 988
846,5
1987
2 234 988
794,3
1988
1 815 957
639,0
1989
1 390 961
485,0
1990
1 258 722
437,6
1991
1 254 247
433,8

 

Данные табл. 1 интересны еще и тем, что показывают, как «отец народов» отблагодарил победителей фашистской Германии: максимум заключенных и самый высокий уровень (на 100 тысяч жителей) приходится на1948–1953 годы. Миллионы за миллионами советских и российских граждан проходили через ад ГУЛАГа и его правопреемника — ГУИНа. И выходили (если удавалось выжить) оттуда со сломанной психикой, искалеченные духовно и физически, с тяжелейшей формой туберкулеза, с отбитыми почками, отвыкшие отжизни на свободе, потерявшие за время «отсидки» семью, родителей, обозленные на все и вся. В результате, по экспертным данным, до 20 процентов взрослого мужского населения современной России — бывшие заключенные… Стоит ли удивляться перенесению нравов «зоны» в нашу обыденную жизнь и, что самое страшное, активному их восприятию — осознанному или неосознанному — обществом.

Мы видим также, как нарастают показатели во время «застоя», после хрущевской «оттепели» (минимальные цифры — в 1965–1966 годы), и лишь горбачевская «перестройка» несколько снизила численность тюремного контингента, но ненадолго (1989–1991 годы).

Сравнив численность заключенных (на 100 тысяч жителей) в некоторых странах, мы увидим, что Россия занимает первое место в мире по этому прискорбному показателю (табл. 3)[8]. На втором месте — США (что также их не красит и лишает меня возможности признать США вполне цивилизованной страной). С большим отрывом от них идут Пуэрто-Рико (370), Южная Африка (327) и ряд бывших республик СССР.

Есть ли выход из создавшейся ситуации? Теоретически — да. Во-первых, необходима декриминализация (отмена уголовной ответственности) многих малозначительных проступков. Ответственность за них может быть предусмотрена в административном или гражданско-правовом порядке. Это, кстати, несколько разгрузит уголовную юстицию от избытка дел. Во-вторых, лишение свободы как мера наказания должно, как правило, применяться только в отношении лиц, совершивших тяжкие насильственные преступления, при широком использовании иных мер уголовного наказания, не связанных с лишением свободы за другие преступления. В-третьих, сроки лишения свободы, назначаемые судами, должны быть значительно сокращены. Мы уже ссылались на мнение психологов о необратимости негативных изменений психики у лиц, находящихся в заключении свыше пяти-шести лет. Имеются и другие доводы в пользу краткосрочного лишения свободы: сохранение профессиональных навыков осужденного, его семейных отношений, места жительства, навыков «свободной» жизни. Кроме того, нельзя не учитывать резкое увеличение динамичности современной жизни. Сегодня за один год лишения свободы человек теряет в своей жизни то, на что пару десятилетий тому назад потребовалось бы несколько лет. Иначе говоря, резко возрастает «цена» минуты, часа, дня, года… В-четвертых, бесспорно должны быть «очеловечены» условия отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях.

Таблица 2

Динамика численности заключенных в России (1989–2001)

 

Год
Общее число заключенных
(в тысячах человек)
Число заключенных на 100 тысяч жителей
1989
698,9
353–450
1990
714,7
500
1991
680–775,8
459
1992
741,2–750,3
502–520
1993
772–844,8
546–573
1994
783,6–920,7
580–592
1995
929–964,6
614–685
1996
987,6–1 017
686–704
1997
1 009,8–1 052
700
1998
1 010
685–750
1999
1 014–1 060
729–750
2000
924–1 060
757
2001
950,4–962,7
660–665

Таблица 3

Число заключенных (на 100 тысяч жителей)
в некоторых странах в 1999 году

Государство
Число
заключенных
Австралия
108
Австрия
85
Англия с Уэльсом
125
Бельгия
80
Венгрия
161
Германия
91
Дания
91
Италия
66
Канада
89
Нидерланды
123
Норвегия
84
Польша
56
Россия
142
США
729
Финляндия
682
Франция
46
Швеция
91
Эстония
59
Южная Африка
303
Япония
327
 
43

 

 

К сожалению, я не вижу реальных условий для этих и других реформ нашего уголовного законодательства, правосудия, пенитенциарной системы. Ни правосознание населения, ни менталитет законодателей, ни «политическая воля» высших эшелонов власти не проявляют тенденций к гуманизации уголовной политики, к пониманию того, что «жесткая политика», «усиление борьбы» с неизбежностью порождают результат, противоположный желаемому. 


[1]Уэда К. Преступность и криминология в современной Японии. М.: Прогресс, 1989. С. 98, 176–177.

[2] Strafrechtspflege in Deutschland: Fakten und Zahlen. Bonn, 1996. S. 32.

[3] Summary of the White Paper on Crime. Government of Japan. Research and Training Institute Ministry of Justice, 1996. P. 64.

[4] Судебная статистика: преступность и судимость. М.: Российский юридический издательский дом, 1998. С. 23.

[5] Погам С. Исключение: социальная инструментализация и результаты исследования // Журнал социологии и социальной антропологии. 1999. Т. II; Finer C., Nellis M. (Eds.) Crime and Social Exclusion. Blackwell Publishers Ltd., 1998; Young J. The Exclusive Society: Social Exclusion, Crime and Difference in Late Modernity. SAGE Publications, 1999.

[6] Лунеев В. В. Преступность ХХ века: Мировой криминологический анализ. М., 1997. С. 437–438.

[7] Лунеев В. В. Указ. соч. С. 450–452; Сможет ли Россия в начале ХХI века выйти из гонки за роль мирового тюремного лидера? М.: Центр содействия реформе уголовного правосудия, 2001; Уголовно-исполнительная система Российской Федерации // Российская юстиция. 2001. ‹ 5. С. 67; Barclay G. et al. International Comparisons of Criminal Justice Statistics. 1999 // Home Office Statistical Bulletin. May 2001. Issue 6/01. P. 18; Walmsley R. World Prison Population List // Home Office. Finding 166. 2002. P. 5.

[8] Barclay G. et al. Ibid. P. 7.

 

Социальный контроль над девиантным поведением в современной России: теория, история, перспективы

Исходные понятия и представления

Социальный контроль – механизм самоорганизации (само-регуляции) и самосохранения общества путем установления и поддержания в данном обществе нормативного порядка, устранения или нейтрализации или минимизации нормонарушающего (девиантного) поведения.

Один из основных вопросов социологии – как и почему возможно существование общества? Почему оно не разрушается (распадается)? /1. с. 27, 70/.

Проблема порядка и социального контроля обсуждалась всеми теоретиками социологии (О.Конт, Ч.Спенсер, К.Маркс, Э.Дюркгейм, М.Вебер, П.Сорокин, Т.Парсонс, Р.Мертон и др.). Специально вопросы социального контроля рассматривались Р.Парком, Э.Россом и др. (см. об этом: /2; 3; 4/).

Социальными регуляторами человеческого поведения служат выработанные обществом ценности и соответствующие им нормы, а средством передачи и тех и других – знаки (См., напр: /5. с. 210/).

Были определены основные методы социального контроля: поощрение и наказание (см., напр., одну из ранних работ П.Сорокина /6/). Классифицированы формы социального контроля (внутренний и внешний, формальный и неформальный и др.), описаны его механизмы.

Названы основные институты социального контроля (от семьи и школы до психиатрических учреждений и тюрем). Предложены различные модели социального контроля. Одна из наиболее известных – модель D.Black, описанная на русском языке в /7. сс. 23-25/.

Эпоха Просвещения и XIX век пронизаны верой и надеждой в возможность успешного социального контроля и "порядка". Надо только прислушаться к советам просветителей, науки и немножко потрудиться над приведением реальности в соответствие с Разумом…

Правда, до сих пор остаются не совсем ясными несколько вопросов:

  • что такое "порядок", существуют ли объективные критерии его оценки? Для естественных наук – это, вероятно, уровень энтропии системы – ее (энтропии) уменьшение или не увеличение. А для социальных систем?
  • "порядок " для кого? В чьих интересах? С чьей точки зрения? Или, по известному выражению Г.Беккера: "Whose side were you on?"
  • возможно ли общество без "беспорядка"? Очевидно – нет. Организация и дезорганизация, "порядок" и "беспорядок" (хаос), "норма" и "девиации", энтропийные и негэнтропийные (информационные) процессы – дополнительны (в Боровском смысле). Более того, девиации (флуктуации, мутации) – необходимые механизмы изменения и развития, а, следовательно, самого существования системы (социальной, физической или биологической). Без девиаций ("clinamen") "ничего никогда породить не могла бы природа", как заметил еще Лукреций.
  • как, какими средствами, какой ценой поддерживается "порядок" ("новый порядок" А.Гитлера, гулаговский "порядок" И.Сталина, наведение "порядка" Америкой во Вьетнаме, СССР – в Венгрии, Чехословакии, Афганистане, Россией – в Чечне…)?

Социальная практика XX века, с двумя мировыми войнами, сотнями локальных войн, "холодной войной", гитлеровскими и ленинско-сталинскими концлагерями, с геноцидом, холокостом, правым и левым экстремизмом, терроризмом, фундаментализмом и т.д., и т.п. – разрушила все иллюзии и мифы относительно "порядка" и возможностей социального контроля.

Сумма преступлений, совершенных государствами (их руководителями или, точнее, "крестными отцами"), превысило стократ преступления одиночек. Вот несколько цифр по некоторым странам чьи лидеры - "спонсоры убийств" (N.Kressel), принесли в жертву человеческие жизни: СССР (1917 – 1987) – 61.911 тыс. человек, коммунистический Китай (1949 – 1987) – 35.236 тыс., Германия (1934-1945) - 20.946 тыс., националистический Китай (1928-1949) - 10.075 тыс., Япония (1936 – 1945) – 5.890 тыс., Камбоджа – (1975 – 1978) – 2.035 тыс., Вьетнам (1945 – 1987) – 1.659 тыс., Польша (1945 – 1947) – 1.583 тыс., Пакистан (1971) – 1,5 млн., Югославия (1944 – 1987) – 1.067 тыс., Турция (1915 – 1918) – 1,0 млн. человек /8. рр. 252-253/. При этом государства не "раскаиваются", а отрицают, отказываются (denial) от содеянного. S.Сohen в статье "Human Rights and Crimes of the State: the Cultural of Denial" /9/ называет три формы такого отказа:

    • отрицание прошлого (denial of the past). Так, на Западе появились публикации, объявляющие Холокост "мифом", а отечественные сталинисты "мифом" называют ужасы сталинских репрессий;
    • буквальный отказ (literal denial) – по формуле "мы ничего не знаем";
    • причастный отказ (implicatory denial) – по формуле: "Да, но…". Так, большинство военных преступников под давлением фактов признают: "Да, было". И тут же следует "но": был приказ, была военная необходимость и т.п.

Не удивительно, что постмодернизм в социологии и криминологии конца XX века, начиная с J.-F.Lyotard /10/ и M.Foucault /11/, приходит к выводам: сама социальная реальность девиантна /12. с. 246/, "феномен девиации – интегральное будущее общества" /13. р. 8/, "следует отказаться от надежд, связанных с иллюзией контроля" /14/, "вместо нормативного регулирования – соблазнение потребителя" /15/ и т.п. И хотя вероятно, что реалистически-скептический постмодернизм - как реакция на иллюзии прекраснодушного Провещения - является столь же односторонним, сколь и само Просвещение, однако некоторые соображения общенаучного характера склоняют нас на позиции постмодернизма. Дело в том, что хотя существует объективная дополнительность процессов организации - дезорганизации, энтропийных и негэнтропийных, однако в силу второго закона термодинамики, закона возрастания энтропии в системе (да, закрытой, но и открытой, в конечном итоге) неизбежно ведущего к ее гибели (“смертно” все сущее), конечная победа принадлежит дезорганизационным, энтропийным процессам. Это не исключает, разумеется, для систем возможности существовать достаточно долго, “борясь” с дезорганизацией и хаотизацией. Как писал отец кибернетики, Н.Виннер, “Мы плывем вверх по течению, борясь с огромным потоком дезорганизованности, который, в соответствии со вторым законом термодинамики, стремится все свести к тепловой смерти... В этом мире наша первая обязанность состоит в том, чтобы устраивать произвольные островки порядка и системы... Мы должны бежать со всей быстротой, на которую только способны, чтобы остаться на том месте, где однажды остановились.” /16, с. 311/.

Большинство из нас сражается за жизнь до конца, зная его неизбежность и сохраняя мужество (или не очень...) “вопреки” (Ф.Мальро) и “по ту сторону отчаянья” (Ж.-П.Сартр). Но это не отменяет конечного результата. Каждое общество также рано или поздно прекращает свое существование (переходит в “инобытие”, как и все смертное. В перегной, например). Это не должно служить препятствием к стараниям самосохраниться путем организации и поддержания “порядка” и сокращения хаотизирующих процессов, включая негативное девиантное поведение (я не останавливаюсь здесь на проблеме позитивных девиаций /17/).

В целом социальный контроль сводится к тому, что общество через свои институты задает ценности и нормы; обеспечивает их трансляцию и социализацию (усвоение, интериоризация индивидами); поощряет за соблюдение норм (конформизм) или их допустимое, с точки зрения общества, реформирование; упрекает (наказывает) за нарушение норм. В гипотетически идеальном (а потому нереальном) случае общество обеспечивает полную социализацию своих членов, и тогда, строго говоря, не требуется ни поощрений, ни наказаний.

Несколько замечаний по поводу девиаций и девиантного поведения.

Социальные девиации (кризисы, войны, революции и т.п.), подобно флуктуациям неживой материи и мутациям живой, служат необходимым механизмом изменений (как эволюционных, так и инволюционных). “Позитивные” девиации (мутации) способствуют развитию системы (повышению уровня организованности, накоплению информации, снижению энтропии), “негативные” девиации (мутации) ведут к деградации системы (снижению уровня организованности, потере информации, росту энтропии).

Социальные девиации реализуются через девиантное поведение индивидов, социальных групп.

Чрезвычайно важной и теоретически мало разработанной является проблема “двойственной оценки девиаций”. Она возникает как следствие неоднозначных исходных понятий “норма” и “социальная норма”.

Естественная”, адаптационная норма - это допустимые пределы структурных и функциональных изменений, при которых обеспечивается сохранность объекта и не возникает препятствий для его развития.

 

Социальная норма определяет исторически сложившийся в конкретном обществе предел, меру, интервал допустимого (дозволенного или обязательного) поведения, деятельности индивидов, социальных групп, социальных организаций.

Социальная норма может соответствовать объективным закономерностям существования и развития общества (отражать, выражать их) и тогда она является “естественной”, адаптационной. Но социальная норма может быть результатом искаженных (мифологизированных, идеологизированных и т.п.) представлений об “интересах” общества и его закономерностях. И тогда социальная норма не является адаптационной. Напротив, следование таким нормам “вредно” для общества, угрожает его благополучию, а то и существованию.

Эти нормы объективно “девиантны” (по отношению к “естественной”, адаптационной норме развития), а отклонения от “девиантных” норм - нормальны, естественны, помогают обществу выжить или развиваться, хотя носители таких “отклонений” будут преследоваться “нормальным обществом” (азбучные примеры - Сократ, Коперник, Бруно и несть им числа).

Социология девиантного поведения и социального контроля (девиантология) исходит обычно из оппозиции “социальная норма - девиантное (нормонарушающее) поведение”, не зависимо от “правильности”, “естественности”, адаптационности социальных норм. В этом есть определенный гносеологический смысл: кто может “верно” судить, какая конкретная социальная норма данного общества в определенное время объективно “полезна”, адаптационна, а какая - нет? Но при анализе социальных девиаций, различных форм девиантного поведения, стратегии и тактики социального контроля приходится вновь и вновь обращаться к проблеме “двойственной оценки девиаций”. Иначе будут совершенно непонятны дискуссии о легализации или запрете абортов, о легализации или запрете марихуаны, доводы за и против смертной казни или иных мер социального контроля.

Основные тенденции социального контроля в современном мире

Поощрение как один из основных методов социального контроля применяется в основном в процессе социализации индивидов, при формировании конформного, законопослушного поведения. Когда же девиантность поведения стала фактом, приоритет отдается наказанию.

Социальный контроль над девиантным поведением и, прежде всего над преступностью, как наиболее острой его формой, включает “борьбу” посредством наказания (репрессий) и профилактику (превенцию).

Человечество перепробовало все средства репрессии, включая квалифицированные виды смертной казни (четвертование, разрывание на части, замуровывание живьем и т.п.) и изощренные пытки. Однако ни преступность, ни иные формы девиантного поведения (наркотизм, проституция и др.) почему-то не исчезли.

В настоящее время в большинстве цивилизованных стран общепризнанным являются представления о “кризисе наказания” (T.Mathiesen /18/, N.Christie /19/ и др.), кризисе уголовной политики и уголовной юстиции, кризисе государственного и полицейского контроля. Достаточно назвать такие работы как Albanese J. Myths and Realities of Crime and Justice, 1990 /20/; Davis N., Anderson B. Social Control: The Production of Deviance in the Modern State, 1983 /21/; Donziger S. The real War on Crime: The Report of the National Criminal Justice Comission, 1996 /22/; Hendrics, J., Byers, B. Crisis Intervention in Criminal Justice, 1996 /23/; Rotwax, H. Guilty. The Collapse of Criminal Justice, 1996 /24/; Sumner, C. The Sociology of Deviance. An Obituary, 1994 /25/.

Вот почему последняя из 11-и рекомендаций (мы к ним еще вернемся) Национальной Комиссии США по уголовной юстиции предлагает “изменить повестку дня уголовной политики от “войны” к “миру” /22. р. 218/. А S.Barkan в 14-й из 23-х рекомендаций (и о них еще пойдет речь впереди) своей только что вышедшей книги (1997) советует “уменьшить надежды на тюремное заключение и обратить больше внимание на общественное исправление (community correction)” /26, p. 542/.

Развивается движение аболиционистов за отмену не только смертной казни (это само собой разумеется для подавляющего большинства специалистов), но и тюремного заключения с переходом на альтернативные меры наказания и восстановление прав потерпевших, за переход юстиции “возмездной” (retributive justice) к “восстанавливающей” (restorative justice) /27; 28; 29/. Сторонники аболиционизма провели уже восемь международных конференций (International Conference on Penal Abolition), посвященных вышеназванным проблемам /28, и др./.

Кризис (чтобы не сказать - крах) репрессий и уголовной юстиции вполне закономерен. Дело в том, что не существует “преступных” или непреступных, “девиантных” или “нормальных” действий человека per se. Есть единый, длящиийся всю жизнь процесс человеческой деятельности по удовлетворению потребностей. Неудовлетворенная потребность, нужда - вот та гегелевская хитрость мирового разума”, которая служит источником, “причиной” человеческих действий, поступков, активности. А если какие-то формы этой активности кто-то (законодатель, общественное мнение) называет “преступными”, “девиантными”, то это не может служить безусловным препятствием, исключающим саму возможность таких форм удовлетворения существующих потребностей.

Сегодня в мировой девиантологии и криминологии сложилось довольно прочное убеждение в конвенциональности и преступности, и иных девиаций, в их сконструированности, всегда носящей условный, относительный характер /26; 30; 31; 32 и др./.

Это особенно проявляется в отношении государства и общества (community, mass media) к так называемым “преступлениям без жертв” (E.Schur /33/): употреблению наркотиков, пьянству, проституции и т.п. Я устал и хочу подстегнуть свою нервную систему и выпиваю бокал вина или рюмку коньяка, или выкуриваю “Marlboro”, или выпиваю чашку кофе, или нюхаю кокаин, или выкуриваю сигарету с марихуаной... Для меня все это лишь средство снять напряжение, “взбодрить” себя. И почему первые четыре способа социально допустимы, а два последних - “девиантны”, а то и уголовно наказуемы - есть результат социальной конструкции, договоренности (конвенции) законодателей.

Следует добавить, что если “борьба” и ведется (с сомнительным успехом), то преимущественно против “уличной преступности” (street crimes), или, по крылатому выражению A.Liazоs: “nuts, sluts and perverts”, тогда как огромный пласт “беловоротничковой”, “элитарной”, “респектабельной” преступности остается вне “поля боя” /25; 26; 29; 30; 31 и др./. И тогда пойманные полицией и осужденные судом “nuts, sluts and perverts” лишь “козлы отпущения”, призванные демонстрировать успехи борьбы с преступностью.

Более прогрессивной, перспективной представляется в мировой криминологии и социологии девиаций идея превенции.

Под предупреждением (профилактикой, превенцией) преступности и иных форм девиаций понимается такое воздействие общества, институтов социального контроля, отдельных граждан на причины девиантного поведения и факторы, ему способствующие, которое приводит к сокращению и/или желательному изменению структуры девиаций и к несовершению потенциальных девиантных поступков.

Теоретически о возможностях и предпочтении предупреждения преступности известно с древних времен (Платон, Аристотель). В Новое время приоритет превенции был четко высказан Ш.Монтескье в “Духе законов” (“Хороший законодатель не столько заботится о наказании за преступления, сколько о предупреждении преступлений: он постарается не столько карать, сколько улучшать нравы”), а затем повторен и развит Ч.Беккариа (“О преступлениях и наказаниях”). Комментируя идею превенции в работе Баккариа, Вольтер назвал предупреждение преступлений истинной юриспруденцией.

В современной мировой литературе различают три уровня превенции: primary prevention (близка по смыслу отечественной “общесоциальной профилактике” - воздействие на среду, экологию, экономические, социальные, политические условия жизни в целях их улучшения, гаромонизации); secondary prevention (аналог отечественной “специальной профилактики”, расчитанной на обеспечение мер безопасности, воздействие на “группы риска”, устранение обстоятельств, способствующих совершению преступлений или иных правонарушений); tertiary prevention или “индивидуальная профилактика” в отечественной криминологии.

Разумеется, идея предупреждения преступности (и иных форм девиантного поведения) значительно разумнее, демократичнее, либеральнее, прогрессивнее, чем “борьба” и репрессии. Но насколько превенция реалистична и эффективна?

Во-первых, что служит объектом превенции, если девиантность в целом, а особенно - преступность, - есть некий условный конструкт, продукт договоренности или субъективных решений (конвенциональность социальных девиаций). При этом решает, что есть правонарушение, преступление - законодатель (и решает по-разному в различных государствах и в разное время), а демонстрируют, что есть преступность, деликтность - полиция, административная и уголовная юстиция. Не только “девианты”, но и уголовные преступники, согласно букве уголовного закона, - 100% взрослого населения большинства стран, включая Россию. Кто же кого будет “профилактировать”?

Во-вторых, превенция предполагает воздействие на причины девиантного поведения и обстоятельства, способствующие девиантным поступкам. Но кто решится сегодня сказать, что он знает эти причины и обстоятелства? В отечественной и зарубежной литературе называются сотни “причин” и “факторов”, известны десятки респектабельных концепций причин преступности, девиантного поведения, излагаемых во всех учебниках и курсах криминологии и социологии девиантного поведения. Какие из них принять за “основу” и применять на практике?

Не удивительно, поэтому, в-третьих, что до сих пор нет убедительных данных об эффективности той или иной превентивной деятельности (парадигмы). В книге J.Graham, T.Bennett /34/ собран большой материал по наиболее интересным и перспективным программам превенции. Но их успешность и результативность чаще всего не выявлены (см. также /23/).

Наконец, в-четвертых, существует серьезная опасность вырождения превенции в попрание элементарных прав человека, ибо превенция всегда есть интервенция (intervention) в его личную жизнь. Проводя связь между “инструментальной рациональностью” превенции и Аушвицем (Освенцимом), H.Steinert говорил в 1991 г.: “Я вижу в идее превенции часть серьезнейшего заблуждения этого столетия” (цит. по: /35/ р. ).

И все же сказанное не отрицает полезности усилий по предупреждению негативного девиантного поведения.

Во-первых, потому, что процессы организующие, упорядочивающие столь же объективны для общества, как и процессы дезорганизующие, девиантные.

Во-вторых, общество так или иначе будет реагировать на конвенционально определенную и полицией выявляемую преступность, наркотизацию, проституцию и т.п. А превенция предпочтительнее репрессии post factum.

В-третьих, совокупность мер primary, secondary, tertiary prevention способны в целом улучшать социальную обстановку, социальные условия, создавать более человечную atmosphere, и уже тем самым, в конечном итоге, служить сокращению античеловечных деяний.

Наконец, в-четвертых, меры secondary и tertiary prevention (специальной и индивидуальной профилактики) способны защитить, особенно на уровне community crime prevention /36/ (привычная для нас “профилактика по месту жительства”) конкретного человека, потенциальную жертву, спасти ее от возможных посягательств.

Применение мер предупреждения девиантных проявлений должно иметь ограничения, препятствующие злоупотреблениям.

- Как общий принцип - “Не навреди”.
- Эти меры должны соответствовать действующим правовым и моральным нормам.
- Применение превентивных мер должно максимально соответствовать правам человека.
- Разработка и применение мер профилактики должны осуществляться высококвалифицированными профессионалами (юристами, психологами, педагогами, врачами, социальными работниками), а волонтеры должны проходить предварительное обучение и стажировку.

Обобщая известные рекомендации по системе превенции /22; 26; 34; и др./, можно назвать некоторые основные стратегические направления:

1. Общесоциальные меры (primary prevention) по сокращению экономической дифференциации, безработицы, улучшению городской экологии и т.п. (рекомендации 1, 2, 5, 6, 8, /26/);

2. Программы поддержки семьи и детей (рекомендации 9, 10, 11, /26/, 9 /22/);

3. Программы поддержки и помощи тем, кто злоупотребляет наркотиками и алкоголем, освободился из мест лишения свободы, а также потерпевшим (рекомендации 2 /22/, 13 /26/). Признание неэффективности “войны против наркотиков” (“War on Drugs”);

4. Соседская взаимопомощь (Neighborhood Watch) /37/;

5. Максимальное сокращение тюремного населения (рекомендации 1, 4 /22/, 14, 15 /26/). Возможно, что лишение свободы допустимо, как вынужденная мера, только к насильственным преступникам;

6. Улучшение “техники безопасности” (освещение улиц, дворов, скверов, лестниц; охранная сигнализация; патрули местной полиции и т.п.).

Участники Чикагской Ассамблеи “Crime, Communities and Public Policy” (1992) называют две базисные теоретические модели “community crime prevention”: неформальный социальный контроль и улучшение социальных условий.

В целом основные тенденции современной западной политики социального контроля над девиантным поведением состоят в следующем:

- признание несостоятельности репрессий (“кризис наказания”);

- изменение стратегии социального контроля от “борьбы” и “войны” к “мирному сосуществованию” (from “war” to “peace” “peacemaking”) /22. р. 218; 38/;

- поиск мер социального контроля, альтернативных репрессивным;

- приоритет превенции.

 

Основные тенденции социального контроля в современной России

 

Мы вынуждены были столь подробно остановиться на современных тенденциях социального контроля в Западных странах, чтобы лучше понять и оценить отечественную теорию и практику.

Поскольку К.Маркс, а за ним В.Ленин повторили слова Монтескье о приоритете предупреждения преступлений по сравнению с карой за них, постольку идея приоритета превенции вошла в идеологию марксизма-ленинизма. Другой вопрос - как эта идея реализовывалась на практике ... Сразу же после Октября 1917 года новая власть пыталась играть в либеральные игры. Так, в Руководящих началах 1919 года и в первом уголовном кодексе (УК) 1922 года наказание признавалось мерой только “оборонительной”, а в УК 1926 года термин “наказание”, был заменен “мерами социальной защиты”. Уголовное законодательство было достаточно “мягким” по сравнению с последующими периодами, включая ныне действующее. Тюрьмы пытались заменить трудовыми лагерями. Суды редко лишали свободы и то лишь представителей бывших господствующих сословий. Однако вскоре и надолго массовые репрессии и террор стали основой уголовной политики советского государства.

Идея превенции была реанимирована Н.Хрущевым, который на XX съезде КПСС (1956) высказался за приоритет профилактики преступлений, а затем повторил это на XXI съезде КПСС (1959): “Нужно предпринять такие меры, которые предупреждали бы, а потом и совершенно исключили появление у отдельных лиц каких-либо поступков, наносящих вред обществу. Главное - это профилактика и воспитательная работа”. На XXII съезде КПСС (1961) была принята новая Программа КПСС, согласно которой главное внимание “должно быть направлено на предотвращение преступлений”. Н.Хрущев видел в профилактике панацею от “антиобщественных” (мы бы сказали - девиантных) проявлений, как в кукурузе - панацею от развала сельского хозяйства. Он верил в чудодейственную силу превенции и обещал пожать руку последнему преступнику в СССР ... При всей демагогичности и утопичности партийных заявлений эти идеологические клише позволяли ученым разрабатывать теоретические и методические основы превенции, а на практике наблюдалась либерализация наказания, сокращение доли лиц, осуждаемых к реальному лишению свободы (большинство “отдавались на поруки”), сопровождавшиеся снижением уровня регистрируемой преступности (с 1961 по 1965 гг. на 19% /39. с. 12/).

По окончании хрущевской “оттепели” стали возрастать и репрессивность уголовной и административной юстиции и уровень преступности, самоубийств, алкоголизации населения.

Новые позитивные тенденции характеризуют период горбачевской “перестройки”. Доля лиц, приговариваемых к лишению свободы, сокращается в СССР с 45,2% в 1985 г. до 33,7% в 1987 г., количество освобожденных от уголовной ответственности с применением мер общественного воздействия увеличивается с 1985 по 1988 гг. на 76% /39. с.92, 97/. Одновременно снижаются уровни преступности (в расчете на 100 тыс. человек населения) с 752 в 1985 г. до 636 в 1987 г. (на 16%), самоубийств - с 24,6 в 1985 г. до 19,1 в 1987 г. (на 22%). Однако “постперестроечный” период характеризуется возвратом к репрессивной уголовной политике, ростом всех видов девиантного поведения. Так, с 1987 по 1994 гг. уровень преступности вырос в 2,2 раза, умышленных убийств (с покушениями) в 3,4 раза, тяжких телесных повреждений в 3,3 раза, самоубийств в 1,8 раза. В 1994 году Россия вышла на первое место в мире по уровню смертей от убийств, второе место по уровню смертей от самоубийств, с 1993 г. - на первое место по душевому потреблению алкоголя, обогнав Францию - традиционного “лидера”. Увеличивается число потребителей наркотиков. С 1993-94 гг. фиксируется “снижение” количества и уровня зарегистрированной преступности и основных ее видов. Однако, с нашей точки зрения, это лишь результат массового сокрытия преступлений от регистрации (обоснование этой точки зрения представлены в многочисленных публикациях автора и других криминологов). Широкое распространение приобрели организованная преступность и коррупция, но лидеры криминальных организаций и коррумпированные чиновники и “правоохранители” редко оказываются на скамье подсудимых и в тюрьме.

Исследование современных форм социального контроля в России (анализ литературных и статистических данных, интервью, наблюдение) выявило следующие основные тенденции:

- усиливающаяся репрессивность уголовной политики (так, в 1988 г. было осуждено за уголовные преступления 426 тыс. человек, в 1995 - 1.036 тыс. человек, в том числе к смертной казни - в 1988 г. - 115 человек, в 1994 г. - 160 человек, в 1995 г. - 143 человека, при резко сократившемся числе помилований - в 1995 г., - всего 5 человек, в 1996 г. - 1 человек, тогда как в 1993 г. - помиловано 149 человек, в 1994 г. - 134 человека; осуждено к лишению свободы в 1988 г. - 149 тыс. человек, в 1995 г. - 358 тыс.человек; количество заключенных на 100 тысяч человек жителей в 1996 г. -превысило 700, это первое место в мире, с большим опережением США - 2-е место, свыше 500 заключенных на 100 тысяч жителей) /40; 41/;

- страшная по условиям отбывания наказания пенитенциарная система /40; 41/. Литературные источники, статистика, личные наблюдения в многочисленных пенитенциарных учреждения России дополняются личными сравнительными наблюдениями (по определенной программе) в тюрьмах и следственных изоляторах США (Блумингтон), Германии (Фрайбург), Ирландии (Дублин), Польши (Варшава, Белосток), Финляндии (Турку), Эстонии (Таллинн);

- постепенное усиление репрессивности реакции официального контроля за нелегальным потреблением наркотиков (осуждено за преступления, связанные с наркотиками в 1989 г. - 5.107 человек, в 1995 г. - 38.560 человек, рост за 6 лет - в 7,6 раза, при этом за сбыт наркотических средств привлекаются к ответственности и осуждаются менее 10% от общего числа, а подавляющее большинство - около 90% - за потребление наркотиков или иные действия без цели сбыта; в новом УК РФ фактически усилена уголовная ответственность за преступления, связанные с наркотиками, а также сохранено принудительное лечение наркоманов, давно признанное неэффективным и носящее в наших условиях характер дополнительной к наказанию репрессии). При этом сохраняется значительное отставание наркологической медицинской помощи от реальных потребностей;

- резкое снижение формального контроля за изготовлением, продажей и потреблением алкогольных изделий. Исполнение принятых нормативных актов по контролю за алкоголем блокируется изготовителями и поставщиками фальсифицированной продукции. В результате за период с 1988 по 1993 гг. смертность от острого алкогольного отравления в России выросла с 7,8 до 30,9 (на сто тысяч населения), то есть за 5 лет в 4 раза, а в С.-Петербурге за 1987-1993 гг. с 6,2 до 49,1, т.е. за шесть лет в 7,9 раза. Правда, по официальным данным, этот показатель в С.-Петербурге снизился в 1994 г. до 46,3, в 1995 г. - до 28,3;

- сохранение традиционных нормативных (административных и уголовных) мер по контролю за проституцией при минимальном практическом их применении. При этом "контроль" за занятием проституцией со стороны криминальных группировок становится все активнее и "эффективнее";

- относительная активизация неформальных, негосударственных форм социального контроля за некоторыми видами девиантного поведения. Это - негосударственные охранные и детективные организации; организации "самопомощи" (лиц, имеющих проблемы с алкоголем, наркотиками, бывших заключенных, гомосексуалистов и т.п.); частная медицинская (в т.ч. наркологическая) помощь; службы и телефоны "доверия" и др.;

- двойственная роль средств массовой информации (СМИ). С одной стороны, СМИ способствуют информированности населения, свободной дискуссии по "острым проблемам" преступности, самоубийств, наркотизма, коррупции и организованной преступности, делинквентности подростков, проституции и т.п. С другой стороны, СМИ нередко злоупотребляют демонстрацией и смакованием насилия, неквалифицированно преподносят фактические материалы, потрафляя популистским намерениям и действиям политиков;

- в полном соответствии с постмодернистскими оценками, размывание представлений о дозволенном и недозволенном, допустимом и недопустимом в массовом сознании (результат наших опросов методом Self-Report, экспертные оценки);

- наметилась устойчивая тенденция ужесточения правовых санкций. Так, новый Уголовный Кодекс (1996) наряду с сохранением смертной казни (ст. 59) предусматривает лишение свободы (ст. 57), срочное лишение свободы имеет максимум 20 лет (ранее 10 или 15 лет), а по совокупности преступлений - 25 лет и по совокупности приговоров - 30 лет (ст. 56). Таких сроков (30 лет, пожизненное заключение) не знало уголовное законодательство даже сталинских времен. “Силовые структуры” все чаще получают (Указами Президента) неограниченные полномочия в нарушение Конституции РФ и действующих законов (в частности, уголовно-процессуальных).

Таким образом, можно констатировать резкий разрыв, неадекватность методов и форм социального контроля природе девиаций и мировой практике.

 

Литература

 

    1. Тернер Дж. Структура социологической теории./ М.: Прогресс, 1985.
    2. Беккер Г., Босков А. Современная социологическая теория./ М.: Иностранная литература, 1961.
    3. История буржуазной социологии XIX - начала XX века./ М.: Наука, 1979.
    4. История буржуазной социологии первой половины XX века./ М.: Наука, 1979.
    5. Пиаже Ж. Избранные психологические труды./ М.: Прос-вещение, 1969.
    6. Сорокин П. Преступление и кара, подвиг и награда./ СПб, 1913.
    7. Планирование мер борьбы с преступностью./ М.: ИГП АН СССР, 1982.
    8. Kressel N. Mass Hate. The Global Rise of Genocide and Terror / Plenum Press. 1996.
    9. Cohen S. Human Rights and Crimes of the State: the Cultural of Devial. // In: Criminological perspectives. A Reader. / SAGE. 1996. pp. 489 - 507.
    10. Lyotard J.-F. The Postmodern Condition: Report on Knowledge. 1984.
    11. Foucault M. Power/Knowledge. 1980.
    12. Интервью с профессором Н.Луманом. // Проблемы теоретической социологии./ СПб. Петрополис. 1994. сс. 236 - 248.
    13. Higgins P., Butler R. Understanding Deviance. // McGraw-Hill Book Comp. 1982.
    14. Luhman N. Beobachtungen der Moderne.
    15. Bauman Z. Intimations of Postmodernity.
    16. Виннер Н. Я - математик. / М. Наука. 1967.
    17. Гилинский Я. Творчество: Норма или отклонение. // Социологические исследования / 1990. № 2. сс. 41 - 49.
    18. Mathiesen T. The politics of Abolition. Essays in Political action Theory. // In: Scandinavian Studies in Criminology / Oslo a. London: 1974.
    19. Christie N. Limits to Pain. / Oxford: Martin Robertson. 1981.
    20. Albanese J. Myths and Realities of Crime and Justice.
    21. Davis N., Anderson B. Social Control: The Production of Deviance in the Modern State.
    22. Donziger S. The Real War on Crime: The Report of the National Criminal Justice Comission. / Harper Collins Publ. Inc. 1996.
    23. Hendrics J., Byers B. Crisis Intervention in Criminal Justice. / Charles C.Thomas Publ. 1996.
    24. Rotwax H. Guilty. The Collapse of Criminal Justice. / NY: Random House. 1996.
    25. Sumner C. The sociology of Deviance An Obituary. / Buckingham: Open University Press. 1994.
    26. Barkan S. Criminology. A Sociological Understanding. / Prentice Hall. Upper Saddle River. 1997.
    27. Foucault M. Discipline and Punish. The Birth of the Prison. / Vintage Books Edition. 19779.
    28. Abolitionism in History. On another Way of Thinking. / Ed. by: Lasocik Z., Platek M., Rzeplinska I. // Warsaw: 1991.
    29. Consedine J. Restorative Justice. Healing the Effects of Crime./ Ploughshares Publications. 1995.
    30. The Sociology of Crime and Deviance: Selected Issues./Ed. by: S.Caffrey, C.Mundy// Greenwich University Press. 1995.
    31. The Problem of Crime./ Ed. by: J.Munice, E.Mc Laughlin// SAGE Publ., The Open University. 1996.
    32. Goode E., Ben-Yehuda N. Moral Panics. The Social Construction of Deviance./ Blackwell Publishers. 1994.
    33. Schur E. Crimes Without Victims./ Englewood Cliffs. 1965.
    34. Graham J., Bennett T. Strategies of Crime Prevention in Europe and North America./ Helsinki: HEUNI. 1995.
    35.  
    36. Konzepte Kommunaler Kriminalpra vention Sammelband Der “Erfuter Tagung”./ Freiburg i. Br. Edition Juscrim. 1997.
    37. Tomasic R., Freeley M. (Ed). Neighborhood Justice. Assessment of an Emerging Idea./ NY a. London: Longman Inc. 1982.
    38. Pepinski H., Quinney R. (Ed.) Criminology as Peacemaking./ Bloomington: Indiana University Press. 1991.
    39. Преступность и правонарушения в СССР. Статистический сборник. 1989./ М.: Юридическая Литература. 1990.
    40. Поиски выхода. Преступность, уголовная политика и места заключения в постсоветском пространстве./ М.: Права человека, 1996.
    41. Gilinskiy Y. The Penal system and Other forms of Social Control in Russia // Nordisk Tidsskritt for Kriminalvidenskab. 1996./ May. 83 argang, No. 2, pp. 124 - 127.
 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова